громадський комітет
для вшанування пам'яті
жертв бабиного яру
комітет «бабин яр»
Українська  Русская
головна заповідник імена історія документи полеміка посилання про нас
ІСТОРІЯ

Евгений Коган

«Если это госмероприятие, то мне там нечего делать. А если нет, то мне там тем более нечего делать!» Интервью с Эммануэлем Диамантом

Второй митинг
Второй митинг
© Эммануэль Диамант

В 1966 году, спустя четверть века после начала массовых расстрелов в Бабьем Яре, на месте трагедии прошел первый митинг памяти. Евгений Коган поговорил с одним из его организаторов — Эммануэлем (Амиком) Диамантом — о том, почему в сентябре 1966 года в Бабьем Яре прошли два митинга, о Викторе Некрасове и о том, каким образом плакат на месте расстрелов провисел нетронутым несколько дней.

— Когда вы впервые задумались о Бабьем Яре?

— Сложно точно определить дату. Я родился в 1937 году, во время войны вместе с заводом мама уехала в эвакуацию — иначе лежал бы в Бабьем Яре и я. В 1944-м мы вернулись в Киев, я пошел в первый класс и, естественно, ничего о Бабьем Яре не знал — думаю, мой интерес к еврейской теме возник к середине пятидесятых. В то время на радио появилась какая-то передача из Польши — тогда в моду входили программы «из стран народной демократии», в послесталинском Советском Союзе Польша была настоящим окном на Запад. А в апреле 1958 года я переходил Владимирскую улицу в неустановленном месте, около Оперного театра, и в киоске «Союзпечати» увидел свежие газеты как раз из стран народной демократии. Там огромными синими буквами сияло слово «жидов». Естественно, я устремился к киоску. Это была польская газета «Штандарт млодых» с громадным заголовком на первой странице «Борьба и уничтожение польских евреев», то есть по-польски «жидов». Так называлась статья к пятнадцатилетней годовщине восстания в Варшавском гетто. Я купил эту газету и начал учить польский язык. Именно из польской прессы и потом из польских книг я узнал о Варшавском восстании, о восстании в Варшавском гетто, о еврейском сопротивлении и так далее. Несколько позже мне в руки попала потрясающая книга Бернарда Марка, тоже посвященная Варшавскому восстанию, — ее, естественно, не было в широкой продаже, но как-то я смог ее достать. Еще позже, в 1959-м, уже в Сталинск Кемеровской области, где я жил, мне из дома прислали статью Виктора Некрасова о Бабьем Яре, но сейчас я не помню, чтобы в тот момент это меня как-то взволновало.

— Слушайте, а в Киеве кто-нибудь вообще говорил о Бабьем Яре?

— Нет, это название находилось под запретом, трагические события всегда замалчивались. А простые люди — они конформисты: им сказали «нет», и они кивают в ответ. Маленький текстик Некрасова о том, что замывают Бабий Яр, был первым текстом на эту тему — его напечатали в «Литературной газете», и он, естественно, остался незамеченным. И меня в то время эта тема тоже не интересовала… Но летом 1961-го я приехал из Сталинска в Киев, в отпуск. Там как раз проходил вечер Евгения Евтушенко, которого я в те годы очень любил. Я пошел на его выступление, услышал там стихи «Бабий Яр», и они меня возмутили! Я слышал в них какое-то кокетство. Ведь уже все известно — 13 марта произошла так называемая Куреневская трагедия, когда был затоплен целый район, были жертвы. Все засекречено, но все всё знают. И вот Евтушенко читает про то, что «над Бабьим Яром памятников нет», в то время как нет уже самого Бабьего Яра — его уничтожают буквально на глазах. Тогда же меня познакомили с поэмой Юрия Каплана «Бабий Яр», написанной в 1959 году, — она ходила в списках, мне ее даже не давали переписать, приходилось заучивать наизусть. И она значительно больше соответствовала моим представлениям о трагедии. В общем, мы обменялись впечатлениями с друзьями и пошли в Бабий Яр. Я шел туда фотографировать, документировать — на тот момент я уже знал про Эмануэля Рингельблюма и про то, что именно благодаря ему мы знаем о том, что происходило в Варшавском гетто. Я не знал, что буду делать с фотографиями, но я знал, что происходящее нужно обязательно задокументировать и сохранить. Мы фотографируем то, что осталось от Бабьего Яра, и разрушенное еврейское кладбище (которое в 1967-м тоже прекратило свое существование). Я даже написал какую-то статью, которую отнес в газету «Вечерний Киев», из-за чего крепко поругался с отцом — он понимал, какое это безумие, он был советским учителем, всю жизнь провел в страхе (совершенно обоснованно), выжил и не хотел никаких неприятностей. Но неприятностей не случилось — мне повезло: на меня посмотрели как на сумасшедшего, и какой-то добрый человек просто сказал мне: «Иди отсюда, мальчик». И я ушел.


Виктор Некрасов на первом митинге
© Эдуард Тимлин

— Но вы в это время живете не в Киеве…

— Да, и к концу 1961 года решаю покинуть Сталинск. Надо сказать, что в то время я писал стихи, и в Кемерове у меня даже должна была выйти книжка. Я считал себя еврейским поэтом:


Встань, мой поруганный народ!
Встань, боль сжимая, как наган.
Никто свободу не дает,
Ее берут — и кровью ран,
И жизнью лучших сыновей,
Слезами, мукой платят ей
Святую дань.
Так встань же, встань
В тот грозный сорок третий год,
В апрельскую седую рань
Встань, мой поруганный народ,
За честь свою, за жизнь встань!..

Это, конечно, было не для книжки. Книжка готовилась к печати, а я решил ехать в Биробиджан, выучить идиш и устроиться работать в какую-нибудь еврейскую газету. В начале ноября я приехал в этот самый Биробиджан и увидел, что местная газета выходила на одном листе — листовка, а не газета. И ничего еврейского, кроме названия на вокзале, там не было. Я покрутился по городу и в тот же день уехал — дальше, в Хабаровск, к Римме Казаковой. Там я познакомился с поэтами, проболтался месяц, Казаковой там уже не было. Я ничего не нашел, деньги кончились — их не хватало даже на койку в гостинице, где в большой комнате стояли рядами тридцать кроватей. Делать нечего — я завербовался в гражданскую авиацию и улетел в Охотск, все-таки по профессии-то я был инженером. В Охотске я узнал, что моя книжка не выйдет — в Москве как раз вышло постановление ЦК об усилении работы с молодежью. Мою книгу рассыпали, а мне прислали новую рецензию, написанную критиком Измайловым. Там было сказано, что я заражаю своей собачьей грустью наших доблестных строителей коммунизма, и дальше — «им, безъязыким, дает автор слова для выражения». Эту формулировку я с удовольствием повторяю всю жизнь… Ко мне приехала моя будущая жена. Потом пришло время ей рожать, так что я прервал контракт, и мы улетели на материк. И я снова оказался в Киеве, где устроиться на работу не было никакой возможности, но в конце концов я устроился в какую-то шарашку, потому что ничего другого не было. Надо сказать, что все эти приключения очень подогревали мое еврейское самосознание, так что к 1966 году я был уже хорошо «подогрет» — я продолжаю читать польские газеты и книги, стараюсь узнавать что-то, о чем мне в Союзе не говорят.


Эммануэль Диамант на первом митинге
© Эдуард Тимлин

— И вы с крошечной компанией единомышленников решаете провести первый митинг памяти жертв Бабьего Яра? Как вам вообще пришла в голову такая идея?

— Мы знали, что приближается дата — 25 лет трагедии в Бабьем Яре, так что мы поняли, что надо что-то сделать. Мы верили, что между нами нет стукачей, но мы понимали, что вся наша жизнь пропитана стукачеством. Так что мы говорили только с самыми близкими друзьями. И в какой-то момент пришла идея собрать людей в годовщину Бабьего Яра. Мы начинаем подходить к незнакомым людям на улице и призывать их прийти в Бабий Яр. На нас, конечно, в основном смотрели как на идиотов. «Если это государственное мероприятие, то мне там нечего делать. А если это не государственное мероприятие, то мне там тем более нечего делать!» Хотя некоторые выслушивали. И в результате 24 сентября 1966 года в Бабий Яр пришли человек пятьдесят. Милиции не было, но в какой-то момент появились две машины, оттуда вышли люди с киноаппаратурой и начали снимать. Мы были уверены, что это КГБ, — это потом мы узнали, что нас снимали две группы документалистов, киевская и московская. Позже киевлян взяли за одно место и забрали отснятые пленки — оператор Эдуард Тимлин смог сохранить80 метровпленки, которые всплыли потом, в начале девяностых, и благодаря которым мы имеем те фотографии, что имеем, потому что сами мы не фотографировали. Мы вообще не знали, что делать, ничего не приготовили — только повесили плакат. На плакате кроме прочего были слова «Бабий Яр», которые до того не произносились! Почему и стихи Евтушенко, и книга Кузнецова имели такой оглушительный эффект? Потому что они впервые вслух заговорили о Бабьем Яре.

— Откуда там взялся Виктор Некрасов?

— Некрасова привел режиссер-документалист Рафаил Нахманович. В воспоминаниях он потом напишет: «…пришла подруга моей жены и рассказала, что молодые еврейские ребята собираются отметить годовщину расстрела в Бабьем Яре. Я на второй день попросил ее связать меня с инициатором этого дела… Но первым делом я пошел к Некрасову Виктору Платоновичу и рассказал ему об этом. Он, конечно, зажегся, поскольку эта тема — того, что делалось советской властью в Бабьем Яре, — очень его волновала…» Вместе с Некрасовым они тогда и приехали на наше «сборище». Но мы об этом даже не догадывались, мы же не знали никого из них в лицо. Мы, конечно, читали и очень уважали Виктора Некрасова, но не знали, как он выглядит.

— Давайте определимся: до этого дня в Бабьем Яре никаких акций не устраивали?

— В 1965 году, к 20-летию Победы, состоялся конкурс проектов памятников расстрелянным военнопленным, в том числе и памятника в Бабьем Яре. Осенью в Доме архитектора прошел смотр этих проектов, который закончился ничем — эту тему просто сняли с повестки дня. Еще я знаю, что где-то в середине сороковых люди приходили на место расстрелов — я читал про это у Исаака Кипниса, которого, как мы знаем, арестовали за «еврейский национализм» в 1949-м вместе с другими еврейскими писателями. И все! Так что, по сути, мы были первыми.


Первый митинг
© Эдуард Тимлин

— И что происходило на вашем митинге?

— Ничего не происходило, это не было митингом. Под прицелами кинокамер люди начали быстро расходиться — никто не хотел, чтобы его запечатлели на пленке. Остались мы — несколько человек. И тут к нам подошел человек, протянул мне руку и сказал: «Я Некрасов. Ты это сделал?» — и показал на плакат. Я ответил: «Нет». Тогда он спросил: «Боишься?» И я ответил: «Да». Разговор не получался. Потом он спросил: «А почему сегодня?» Я объяснил, что мы специально организовали все это 24 сентября — в канун Йом-Киппура, потому что расстрел 1941 года проходил 29 сентября — тоже в канун Йом-Киппура. И снова пауза. Вдруг он протянул мне клочок бумаги со своим телефоном, сказал: «Надо бы встретиться, поговорить». На следующий день я был у него, и мы решили, что нужно делать новый заход — 29 сентября. А плакат остался — он удивительным образом провисел еще три или четыре дня. Сейчас я думаю, что киевское начальство решило, что его повесили московские документалисты, и не решилось снять.

— И 29 сентября неожиданно пришла толпа?

— Да, это видно на снимках. И там выступали Некрасов и Иван Дзюба, который на тот момент уже написал свою знаменитую работу «Інтернаціоналізм чи русифікація?». Хотя это нельзя было назвать какими-то выступлениями — не было никакой аппаратуры, мегафонов. И Некрасов, и Дзюба стояли, зажатые толпой, и что-то говорили. Это не были выступления, это были какие-то комментарии, фразы.

— А вот знаменитая фраза Некрасова — она была произнесена на этом митинге?

— Я не помню, что говорил Некрасов, и я не помню, что говорил Дзюба. Я встречал эту фразу только в воспоминаниях Виктора Платоновича. Дзюба сразу после митинга написал о том, что он там говорил или должен был сказать, и этот текст сразу ушел в самиздат. А Некрасов написал воспоминания только в 1973-м. Так что я не знаю.


Второй митинг
© Эдуард Тимлин

— Вы благодарны Некрасову за то, что он делал?

— Безусловно! «Приходите, будет Некрасов!» — одно его присутствие легитимизировало то, что произошло. Он вообще очень много сделал для того, чтобы сохранить память о Бабьем Яре.

— Скажите, неужели после двух таких «сборищ» для вас не было никаких последствий?

— У одного из тех, кто вместе со мной организовывал первое собрание, был брат, и этот брат привел ко мне человечка, фамилии которого я не помню. Этот человечек сказал мне: «Рюрик Немировский по просьбе Виктора Платоновича Некрасова ищет того человека, который организовал собрание в Бабьем Яре». Естественно, я ответил, что этого человека не знаю, но, если узнаю, обязательно расскажу. Вы понимаете, о чем речь? Это был подарок судьбы, который редко кому выпадал.

— А после 1966-го вы общались с Некрасовым?

— Да, мы некоторое время общались. В 1971 году мне предложили в десять дней покинуть УССР. В 1974-м уехал Некрасов. А в 1976-м, в десятую годовщину нашего собрания в Бабьем Яре, мы решили пригласить Некрасова на наш ежегодный митинг памяти Бабьего Яра в Израиле. Некрасов жил в Париже, денег у него не было, и у нас их тоже не было. Так что нужно было пригласить его не от нашего лица, а от лица государства. После долгих приключений я попал к Аббе Эвену — он уже не был министром иностранных дел Израиля, но Абба Эвен — это Абба Эвен! Он не знал русского языка, а мой иврит на тот момент был, мягко говоря, жалким, и тем не менее мне удалось ему что-то объяснить. Он не сказал ни слова, а потом позвонил профессору Шломо Авинери, генеральному директору Министерства иностранных дел, а тот позвонил Давиду Лев-Ари, генеральному директору «Эль Аля», и Некрасову принесли домой два билета в Израиль и обратно. И 29 сентября он был у нас. Это было что-то! А когда вышли воспоминания Некрасова, там было несколько строк и обо мне.




Інтернет-версія книги «Бабин Яр: людина, влада, історія»

Діяльність Комітету «Бабин Яр»



BESTHOSTING
хостинг на серверах
в Україні, США та Німеччині.
Домен БЕЗКОШТОВНО!
Наш баннер

© Громадський комітет «Бабин Яр», 2007-2017
Generated by
Alex:DB:Manager